• Светлой памяти Валентина Курбатова

    Светлой памяти Валентина Курбатова

    Дорогие мои люди мне на роду написаны. Из них главный – Валентин Яковлевич Курбатов. Ещё не умею говорить о его земной жизни в прошедшем времени. Для меня оно и не будет – прошедшим.

    Его имя и его статьи я вычитала в «Литературной России» ещё в 70-е годы, живя в Хабаровске. И вот мы с мужем стоим у дверей его квартиры во Пскове. В руках у меня тоненькая книжечка журнала «На Севере Дальнем» с публикацией первой моей притчи «Страшный суд». Уже известный к тому времени критик, Валентин Яковлевич принял нас вежливо, но без особого энтузиазма. А уж когда увидел в моих трепещущих руках журнальные «дары данайцев»… Из любезности предложил «оставить»: «Когда-нибудь прочту, но, знаете, сколько начинающих приносят, присылают … нет времени на всех…»

    На другой день, когда мы осваивали улицы незнакомого города, кто-то, подбежав сзади, обнял нас за плечи: «Не пугайтесь, - сказал весёлым шёпотом, - я месье Дефорж». Оказывается, за ночь он прочёл мою «притчу» и стократ пожалел, что не взял никаких наших координат, и пустился разыскивать по городу!

    Шёл 1981 год.

    А на Рождество Христово следующего года Валя ввёл меня под своды Никольского храма в Любятово, во Пскове. Настоятель отец Владимир Попов уже был им предварён, какая «перспективная особа» появилась на псковском горизонте, пригласил к праздничной службе, а потом и к столу в свой дивный маленький дом.

    Мне несказанно повезло с этой встречей. Отец Владимир и сейчас для меня – идеальный священник, добрый, восторженно верующий человек, по-русски истовый, широко образованный. Я зачастила в Псков, непременно в Любятовскую церковь. Там и тогда началось моё воцерковление. И все последние сорок лет рядом со мной, и визуально, и незримо, стоял Валентин Яковлевич Курбатов.

    Мой молитвенник и мой ангел-хранитель

    Из огромной стопки его писем, накопившихся за эти годы, в каждом – диалог со мной, живительный для меня, потому что касался в них главного в моей жизни – моих книг. Как радостно было знать, что они рождают в Вале ответное эхо, сердечные сопряжения с его памятью о прошлом,о настоящем.

    19 мая 2006года. «Получил апрельскую книжку журнала «Истина и жизнь» и с нежностью прочитал твою Эдемскую (из книги «Эдемская память») главу о Григоровиче. (Речь шла о повести Григоровича «Пахарь» и фотография была приложена: русский крестьянин в лаптях, с лукошком на груди наперевес, верно, верной рукой рассеивает в созревшую землю зёрна).

    Как странно, - писал Валя, - я помню в сеятелях своего деда. Его звали сеять ещё и в колхозе, когда он, раскулаченный, выбирался из своей землянки (дом увезли под «клуб»). И всё было в точности как на картинке в журнале: и лапти, и борода, и рубаха, и широкое, ровное движение руки, как счастливое Э-эх! И так же ровно, золотым веером летело зерно. Это было так красиво и, казалось, легко, что я тоже пробовал потом у землянки, но от стыда бросал после первой же горсти. Мне всегда хотелось, чтоб «выходило сразу».

    Читая это письмо, я зримо, материально чувствовала, как срастаются общие наши русские корни в истории позапрошлого века и в недавней трагической 30-х и далее годов...

    И, конечно, все мои книги об Алапаевских мучениках оказались на столе Валентина Яковлевича. Он принял их горячо, из сердца в сердце, и тотчас же сыскалась «двух голосов перекличка», и он радостно сообщил мне о ней.

    26 ноября 2009 года. «И какой было неожиданной радостью и тайным приветом, что перед тем, как придёт твоя книга, я писал предисловие к антологии, составленной Д. Шеваровым, для которой он собрал стихи ХIХ – ХХ века. И закончил стихотворением Олега Константиновича Романова (о котором тоже написана мной глава в книге «Августейший поэт»).

    • «Пошли мне ветреную младость,
    • Пошли мне в старости покой…»

    Словно один из «твоих мальчиков» (сыновья КР и Владимир Палей), не узнавший за безумием первой революции «ветреной младости» и не изведавший старости из-за Мировой войны, пришёл сказать о святой неизбежности нашего дружества».

    21. 02. 1996 год. «Аля, ты впервые молчишь так тревожно, и я по своему сердцу догадываюсь, как тяжелы были тебе сошедшиесяс печалями холода.

    Я, как умею, молюсь о тебе и дома, и в храме. Прости, что молитва эта так бессильна…»

    Была бы «бессильна», не выжить бы мне тогда в жестоких обстояниях…

    У Валентина – тоже нелёгкая судьба и тернист путь к его духовным и творческим постижениям. Я тоже это знала и радовалась, когда мучительные его мысли отступят, уступят место весне и природе в душе.

    14 апреля 2005 года. Михайловское. «Сижу, читаю в ЖЗЛ «Апостола Павла» Алена Деко (просят написать предисловие), выбегаю на часик оглядеться: дятлы пускают свои трели, гадюка течёт через парковую аллею… Цапли уже прилетели на Ганнибалов пруд и орут, таская ремонтные прутья. А подснежники! Подснежники! Одно слово – глаза земли. И – глаза детские – ни нам на них, ни им – на белый свет не наглядеться».

    Как дорого мне это «Эдемское» с Валей единочувствие и детское восторженное удивление.

    Нежданно-негаданно властно позвала меня поэтическая муза. Не буду говорить банальности про «на старости лет». Позвала, значит, душе петь захотелось. У души-то ведь вечность, а не «день рождения». Очень я этому проснувшемуся дару удивилась. Переслала стихи Вале, прося снисходительного утешения.

    Он ответил 24 марта 2012 года. «Какое утешное письмо напишу я тебе, Аля, после того как стала навещать тебя твоя светлая муза. Там, в этом небесном строе слов, и есть лучшее утешение. И как они у тебя умно точны… Вот, значит, что такое зрелость. Одиночество – оно и печаль, и несчастье, но оно же вот – и утешение.

    Слова приходят и берегут душу, врачуют и исцеляют…»

    И ещё один эпизод из нашей бесконечной переписки.

    Имя писателя-эмигранта Ильи Дмитриевича Сургучёва не на слуху у русского читателя, как и многие его произведения. Ненапечатанным в ту пору был и его роман «Ночь». Я отважилась издать его, и о замысле сообщила Валентину Яковлевичу. Кому же ещё, как не ему. Я ведь и сама давно гляжу на облака и тучи, как на бесконечно развёртывающийся над нами свиток-папирус, на котором начертаны письмена, да только мы не научены, либо разучились их читать.

    Как-то в Ветлуге, возвращаясь поздним вечером из леса, увидела, как на горизонте зажглась зловещая заря. Картина была тревожно-пронзительна…

    • Где небо смыкает с землёю уста,
    • Черна горизонта стальная черта.
    • Там солнце не всходит, закат не сияет,
    • Там алая рана кроваво зияет
    • На никнущем теле Христа.

    Валентин тотчас же откликнулся, оснащая кладовые темы нужными ориентирами.

    25. 10. 2003 год. «А про Небо,- писал мне, - вот цитата из Дневника С. Дурылина: «Соизмерить себя с небом, видимым звёздным небом – верный путь склониться перед небом невидимым». А какая есть ночь у Распутина в очерке «Куликово поле» и в рассказе «Век живи – век люби» - всё дышит Богом! А у Чехова, а у Шмелёва! Надо только собрать хрестоматию русской ночи, и это будет нашим, православным «Верую», которому не надо будет обосновывать свои отличия от католического и протестантского неба. Так что, «дерзай, дщерь! Эта тема прекрасна».

    Мне удалось осуществить издательский проект, включавший и роман И.Д. Сургучёва «Ночь», и мой о нём очерк «Свеча на горЕ», и эта книга также легла на стол Валентина Курбатова, как и его книги – на мои стеллажи.

    Одна из первых – 1979 года «А.А. Агин». «Один из тех, - пишет автор, - с кого начинала свою историю русская реалистическая иллюстрация». В. Курбатов подробно исследует графические комментарии Александра Агина к «Мёртвым душам» Н.В. Гоголя, созданные в ХIХ столетии.

    Кто сейчас помнит художника Агина? Разве что узкие специалисты. А Курбатов – вспомнил. В самом начале книги написал как бы провиденциальные и для своего будущего творческого пути слова.

    «Когда человек уходит, остаётся эхо документов, дружеских свидетельств, писем. И чем полнее и завершённее жизнь, тем легче воскресить её, когда возникнет потребность внимательнее всмотреться в страницу, написанную этим человеком в общем томе истории культуры».

    «Всматриваясь в жизнь» самого Валентина Яковлевича, понимаешь, сколько бесценных страниц, посвящённых самым разным людям, вписал он в этот «общий том».

    Им был создан жанр «подорожника». Именно так – «Подорожник» - называются две книги в его библиографии. Куда бы ни ехал, куда бы ни шёл, не расставался он со своим блокнотом. Предлагал собеседнику вписать в него несколько строк, которые потом, в книге, оборачивались очерком об этом человеке. Приведу несколько – из множества – имён: Павел Антокольский, Анастасия Цветаева, Валентин Берестов, Арсений Тарковский, Юрий Нагибин… А сколько широкому читателю неизвестных. Один из них – Борис Львович Брайнин. «Шуцбундовец, он бежал в 1934 году из Вены накануне гитлеровского ареста в «единственно свободную» тогда страну и сел у нас сразу. Попросту был снят с поезда и просидел до 1956 года». Встретившись с ним в доме творчества в Дубултах, предложил и ему свою записную книжку, и Борис Львович оставил в ней свою исповедь. Рядом с ней Валентин поместил очерк, который закончил так: «… скажу только, что он умер православным человеком, крестил его псковский священник (отец Владимир Попов), когда-то учившийся у него в Тюмени (где

    тоже был не по своей воле)и узнавший от меня, что Борис Львович жив. Мир тесен, и все мы в нём родня».

    Незадолго до кончины Валентин Яковлевич вновь посетил любимое Михайловское: ни «ковид», ни морозы – не помеха.Получилось – ездил прощаться. Там, в Пушкинской вотчине, несчётно дней прожил он в обществе «собинного друга» Семёна Степановича Гейченко и его жены Любови Джелаловны. Им посвятил свою книгу с ласково-шутливым названием «Домовой» (2000 год). Семёну Степановичу Гейченко Россия обязана возвращением души и духа Александра Сергеевича Пушкина в этот уголок земли, попранный в годы немецкой оккупации. «Директору, - пишет В. Курбатов, - нужна была не консервация, не восковая фигура невозвратного Михайловского, а живая усадьба с длящейся, естественно скрепляющей два времени жизнью, чтобы ласточки щебетали «мир вам», аисты пели на заре, кот Васька ходил по усадьбе в специально сшитых на цепкие лапы сапогах, чтобы не хватал птиц, мельница ждала урожая, бездомный гость мог найти приют в соседнем флигеле… В них – в гении-обитателе и хранителе дома этого гения должно было явиться и много общих черт…» Об этих «чертах» и свидетельствуют «письма Семёна Степановича и разговоры», записанные автором «в разные михайловские годы».

    Книге предшествует эпиграф:

    • «И возвратился б оживлённый
    • Картиной беззаботных дней…»
    • (А.С. Пушкин).

    Таким «оживлённым», наверное, и воротился Валентин Яковлевич из этой последней поездки.

    Воистину великой, знаковой книгой В.Я. Курбатова я считаю «Наше небесное Отечество». Издана она в Иркутске другом и сподвижником Валентина Яковлевича - Сапроновым в 2007 году. Подзаголовок: «Записки православного путешественника».

    Когда в актовом зале офиса Южного округа в Москве состоялась её презентация, я, выступая, выразила пожелание переиздать эту книгу возможно бОльшим тиражом и раздать её в библиотеки.

    «Книга эта, - пишется в аннотации, - рождена из нескольких поездок по земле древней Византии, где явственнее всего слышно, что религия и цивилизация плодотворны и перспективны только во взаимном слышании и диалоге».

    В состав пяти экспедиций входили люди разных профессий: священник, учителя, тюрколог, журналисты, историки, писатель. Изучали в нынешней Турции древнюю Анатолию, руины её святынь, совершали молебны, фиксировали ещё оставшиеся кое-где надписи, иконописные росписи частично уцелевших стен… По-новому постигали Символ христианской веры. Ведь на этой земле, в селении Миры Ликийские, «явился светоч самого русского образа веры Николай Чудотворец». В Эфесе «апостол Иоанн и Дева Мария жили после распятия Христа, где апостол Лука писал первые образы Богородицы… здесь, в Турции, начал свою проповедь апостол Павел… Здесь, в Никее, родился наш Символ веры…» Не перечислить святых, преданных сегодня забвенью мест, где ездили или пешешествовали в двухтысячных годах наши русские пилигримы- подвижники. И «каждый день был уроком». Потом – стал мозаикой огненно написанных глав в книге В.Я. Курбатова. Будто рукой его водил Святой Дух.

    Автор смог передать восторг от соприкосновения с древней Византией, сокрушение о её забвении современным миром, укоризны за историческое беспамятство нынешних правителей страны, столицей которой был когда-то Константинополь, нынешний Стамбул.

    «Мы так много говорим о культуре, - пишет В.Я. Курбатов, - насоздавали в мире море защитных организаций, убеждающих человека, что чужой культуры не бывает… А вот уходят в землю километры великих развалин, затягивается пылью и травой история хеттской, персидской, эллинской римской цивилизаций, и некому не то что прочитать, а хоть смахнуть пыль с этой «книги» и до времени поставить её «на полку».

    Человечество всё не осознаёт себя семьёй, где каждый ребёнок свой. А осознало бы, так, верно, побудило бы Турцию не к созданию военных баз, не к погоне за тяжёлым вооружением и ухватистым рынком на полсвета, а накормило, одело бы её, только бы она вернула миру принадлежащие ему сокровища трёх цивилизаций».

    К буклету художника Юрия Селиверстова, создавшего серию «портретов отечественных мыслителей» Валентин Курбатов написал предисловие. Знаю, что буклет этот они обсуждали вместе. К каждому из 27 портретов художник предпосылал небольшой очерк «…из русской думы». Я видела эту серию, когда она ещё не выходила из стен мастерской Ю. Селиверстова, куда взял меня с собой Валентин Яковлевич. Была она необычна. Не хрестоматийна. Проникновенное вглядывание портретиста в изображаемые им лица – Пушкина, Аксакова, Хомякова, Блока, Фёдорова… позволило ему проникнуть в философскую суть каждого. Проникнуть и – выразить. Столь же портретно – выразительны, «говорящи» были и их руки.

    Потом были выставки, и на открытие, наверное, каждой, был Валентин Курбатов. Потом Юрий Селиверстов погиб. В предисловии к буклету Валентин Яковлевич писал: «Этой выставке суждено было стать последней прижизненной выставкой Юрия Ивановича Селиверстова. Через несколько дней после её открытия он умер почти на ходу, вдали от дома, в делах, связанных с организацией Русской Энциклопедии».

    И далее – провиденциально – как бы о себе.

    «В смерти есть грозная власть всякому явлению определять его единственное и подлинное место. При жизни мы можем быть больше или меньше себя, по смерти – только таковы, каковы были. Высокое выходит вперёд, случайное опадает, сор повседневности сносится временем, и мы вдруг обнаруживаем, как мало знали существо ушедшего человека».

    Да, наверное, «мало знали». Но Время будет открывать для нас новые и неожиданные страницы необъятной по-христиански русской души Валентина Яковлевича Курбатова.

    Светлая ему память!

    Алина Чадаева